Зима уже шла по отрогам Верхоянского хребта, а в южных предгорьях озноб холода только начал отряхивать лист в тайге. В редкие солнечные дни стояла она по распадкам, молчаливая и золотая. Угрюмый покой и предморозная благодать разлились по якутской земле.
Я вышел из зимовья за дровами. Колол размеренно, сильно, с одного удара и перед каждым набирал полные легкие чистого прохладного воздуха. Надышался, напился его, а когда набрал полную охапку поленьев, распрямился, глубоко вдохнул напоследок и остановился вдруг, по-иному увидел тайгу.
Гольцы за рекой поднимались круто, сразу. По крутизне легко, без наклона вперед шагали матового самородного золота лиственницы. Вверх, вверх, волна за волной. И совсем высоко, перед линией снегов, редели. Выше подняться не могли.
По ложбинам еще пробивались вверх желтые клинья их строя, но по ровной крутизне стекали красными листьями навстречу им кустарниковые березки. И казалось, там-то все и происходило, в этой буро-красной полосе. Лиственницы не отступали, но пробиться дальше не могли.
А выше — холодно и призрачно — то ли небо, то ли снега.